* После выпускного, трое парней н@другались над тихой одноклассницей, над которой издевал#сь все школьные годы…
«О, Боже!» – прошептал Семен, чувствуя, как по спине стекает холодный пот. «Ужасно, правда?» Полина появилась в дверях с чашкой чая. «Я слышала, он был из нашего города.
Ты его знал?» «Учились вместе», – с трудом выдавил Семен. «Извини, мне нужно срочно съездить к Родиону». «Сейчас?» – растерянно спросила Полина, но он уже накидывал куртку.
Старенькая девятка Семена петляла по городским улицам. Он нашел адрес автосервиса, где работал Родион в телефонном справочнике. Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот выскочит из груди.
Автосервис-мотор ютился на окраине города, обычный гараж с пристройкой и покосившейся вывеской. Семен остановил машину и вошел в прокуренное помещение, где за замызганной стойкой сидел помятый мужчина лет пятидесяти. «Мне нужен Родион Пеньков», – выпалил Семен.
«Он здесь работает?» Мужчина поднял на него мутный взгляд. «А, Пеньков. Так его в больницу увезли три дня назад».
Подъемник сорвался, тачка на него упала. Еле откачали. Земля ушла из-под ног.
Второй мелькнула в голове. «Что с ним сейчас?» «Он… жив?» «В коме лежит». Мужчина почесал небритый подбородок.
«Говорят, позвоночник перебило». «Если и выживет, то калекой останется». «А как это случилось?» «Подъемник же проверяют».
«Да хрен знает», – мужчина понизил голос. Только Родько в последние дни сам не свой был. Все оглядывался, дергался.
Говорил, следит за ним кто-то. «Мы же думали, глюки у него, пить-то любил». А теперь вот.
В приемном покое городской больницы Семену сообщили, что состояние Пенькова критическое, в реанимацию пускают только близких родственников. Посетовав на отсутствие таковых у пациента, медсестра все же разрешила Семену посмотреть на друга через стекло. Бледное, осунувшееся лицо Родиона казалось восковой маской.
Опутанный трубками и проводами, он лежал неподвижно, лишь аппарат искусственной вентиляции мерно поднимал и опускал его грудь. «Шансы минимальные», – тихо произнес проходящий мимо врач. «Тяжелая черепно-мозговая травма, перелом позвоночника».
«А у вас к нему какое отношение?» «Мы. Вместе учились», – пробормотал Семен. Врач кивнул и ушел, а Семен остался стоять у стекла, глядя на умирающего соучастника своего давнего преступления и понимая со всей ясностью, он – следующий.
1998 год. Сосновые ветки царапали небо, пропуская сквозь себя робкие лучи восходящего солнца. Старик Михеич, гребник с сорокалетним стажем, брел по лесной тропинке, опираясь на самодельную палку из орешника.
Утро выдалось расистое, прохладное. «Самое то для маслят», – думал он, вглядываясь в подлесок под слеповатыми глазами. Он не сразу заметил ее – тонкую фигурку в разорванном платье, распростертую на траве у бетонного основания бывшего лагерного флагштока.
Подойдя ближе, старик разглядел бледное лицо, запекшуюся кровь в светлых волосах. «Господи помилуй», – прошептал он, крестясь. Тоненький, едва заметный пар отдыхания девушки был единственным признаком жизни.
Больничные стены давили на Ларису, словно земляной пласт на раздавленного червя. Белые халаты, капельницы, писк приборов, сочувственные взгляды медсестер. Все вызывало тошноту, которая накатывала волной и отступала, чтобы вернуться с новой силой.
Сотрясение мозга, множественные ушибы, разрыв. Доносились до нее обрывки медицинских терминов. «Заявление писать будете?» Участковый, усатый мужчина с потным лбом, переминался с ноги на ногу у ее кровати.
«Такое дело. Сами понимаете, надо ловить гадов». Лариса молчала, глядя в окно, где плескалась в голубой луже молодая листва тополей.
«Девочка моя», – тихо произнесла пожилая медсестра, когда участковый ушел, – «ты должна рассказать». «Кто это с тобой сделал?» «Никто», – глухо ответила Лариса. «Это я сама».
Упала. Позже она так и не смогла объяснить себе, почему промолчала. Страх? Да, наверное.
Стыд? Еще сильнее. Ощущение, что она сама виновата, впрочем, как и всегда. Она просто хотела забыть, вырезать из памяти ту ночь, как вырезают раковую опухоль из живого тела.
Через месяц ее снова затошнило. Сначала Лариса всписала это на последствия травмы. Но когда тошнота стала постоянной, а грудь налилась болезненной тяжестью, она поняла.
Тело, которое она так старательно пыталась забыть, напомнила о себе. Прервать беременность, деловито констатировала гинеколог районной поликлиники, глядя на худенькую, замученную девочку в застиранном платье. «В твоем случае, учитывая обстоятельства…» «Я напишу направление».
Нет, впервые за долгие недели Лариса ощутила, как внутри разгорается что-то похожее на решимость. «Я оставлю ребенка». «Дура ты», – устало выдохнула Тамара, когда дочь сообщила ей о своем решении.
«От кого хоть понесла-то?» Лариса не ответила. Ей не хотелось объяснять матери то, чего-то все равно не поймет. Ребенок, растущий внутри, был единственным, что принадлежало ей.
Не обществу с его жестокими правилами, не насильником, сломавшим ее жизнь, а только ей, Ларисе. И она сама решала его судьбу. «Нагуляла, как я», – Тамара криво усмехнулась, разливая по стаканам мутную самогонку.
«Вся в мать!» В ту ночь Лариса пришла к решению, которая изменила все, она должна уехать. Из этого дома, из этого города. Найти место, где никто не знает ни ее, ни ее истории.
Где она сможет быть просто собой, а не дочкой-алкоголичке или жертвой насилия. Педагогический институт встретил Семена гулкими коридорами, пахнущими краской и мелом. Выбор профессии был странным для человека с его прошлым, но отчаянно логичным.
Он хотел искупить, не то чтобы сознательно, скорее инстинктивно. Стать тем, кто помогает, а не калечит. Четыре года учебы прошли как в тумане.
Семен зубрил, писал рефераты, работал по ночам грузчиком, чтобы помогать матери и сестренке. Ни девушек, ни друзей, ни вечеринок. Как-то раз однокурсники затащили его на дискотеку, но грохочущая музыка вызвала у него такую паническую атаку, что пришлось позорно сбежать.
С тех пор его звали монахом, но трогать перестали. Семен и был монахом, он отбывал невидимую епитимию, о которой никто не знал. Красный диплом стал пропуском в новую жизнь.
Когда директор школы в соседнем городке предложил ему должность учителя истории, Семен ухватился за этот шанс. Начать с чистого листа, избитая фраза, но других не было. Мать поначалу не хотела отпускать.
Надежда Петровна, за годы вдовства, привыкшая все тянуть одна, боялась потерять единственную опору. Но когда поняла, как важно это для сына, сдалась. — Только Аленку не забывай, — попросила она, вытирая натруженными руками слезы.
— Она без тебя скучает. Маленькая Аленушка, обвившись вокруг его шеи перед отъездом, шептала. — Сема, ты поймаешь мне там фею? Он улыбался, обещая присылать ей фей в конвертах, и чувствовал, как что-то обугленное в груди пытается снова стать живым.
Полину Светлую Семен встретил в учительской. Хрупкая блондинка с французской косичкой, она преподавала иностранные языки и обращалась с непослушными подростками с той особой нежной строгостью, которая вызывала у них уважение, а не протест. — Вы, кажется, новый историк? — спросила она, протягивая изящную руку.
— Полина Андреевна. Но лучше просто Полина, а то чувствую себя старушкой. В ее улыбке было что-то солнечное, безыскусное.
Она не флиртовала, не пыталась произвести впечатление. Просто была искренняя, живая, настоящая. И Семен, сам не понимая, как, потянулся к этому свету, как озябший цветок тянется к теплу.
Их роман развивался медленно, словно они оба боялись спугнуть хрупкое ощущение возрождения. Прогулки по вечерам, разговоры о книгах, редкие, целомудренные поцелуи. Семен исподволь изучал ее, собирал, как коллекцию, маленькие подробности.
Как она морщит нос, когда смеется, как заправляет за ухо выбившуюся прядь волос, как повторяет шепотом французские слова, проверяя ученические тетради. Однажды ночью, лежа рядом с Полиной в ее маленькой квартирке, слушая ее ровное дыхание, Семен понял, она ничего не знает о нем настоящем. О том, что скрывается за маской порядочного, немного застенчивого учителя истории.
Однажды она попросила рассказать о его прошлом, а он соврал, что-то невнятное про обычное детство, умершего от болезни отца, тяжелую работу матери. Ни слова о той ночи. О зверином ужасе в глазах Ларисы.
О том, как его руки. Семен резко сел в постели, хватая ртом воздух. Что случилось? Сонно пробормотала Полина.
Ничего, выдавил он. Дурной сон. Если бы она только знала, что каждую ночь ему снятся вовсе не дурные сны, а воспоминания.
Аглая родилась ранним февральским утром 1999 года. Крошечное существо с темным пушком на круглой головке и крепкими кулачками, сжатыми так, словно она готовилась к битве с целым миром. Лариса смотрела на дочь сквозь пелену слез и шептала.
Ты моя. Только моя. Уйти от Тамары и ее постоянных пьяных истерик было несложно, мать, казалось, даже обрадовалась, что дочь съезжает с новорожденным.
Меньше ртов, бормотала она, помогая Ларисе собирать немногочисленные пожитки. Комнату на окраине областного центра Лариса нашла по объявлению. Крохотная коморка с ободранными обоями, но с отдельным входом и, главное, подальше от прошлого.
Здесь никто не знал ее историю, не шептался за спиной, не бросал жалостливых взглядов. Устроиться на работу с младенцем оказалось почти невозможно. Лариса перебивалась с случайными заработками, мыла полы в подъездах, расклеивала объявления, шила на заказ простые вещи, наволочки, фартуки, шторы.
По ночам, когда Аглая засыпала, она рисовала эскизы, платья, костюмы, блузки. Те самые модели, которые когда-то украшали поля школьных тетрадей. Когда Аглая исполнился год, Лариса решилась подать документы в колледж на отделение дизайна одежды.
Училась заочно, ночами, пока ребенок спал, высиживая над альбомами с набросками и конспектами по цветоведению и истории костюма до рассвета. «Вы очень талантливы», сказала ей однажды пожилая преподавательница Кроя. «Но в вашем стиле столько.
Боли. Это может отпугивать клиентов». «Я не умею по-другому», честно ответила Лариса.
Ее выпускная коллекция излом, платья с асимметричными линиями, напоминающими шрамы или трещины, но при этом подчеркивающими женственность и красоту, произвела фурор на местном уровне. Небольшое ателье в центре города предложило ей работу, и впервые за много лет Лариса почувствовала, что земля под ногами становится тверже. Аглая росла удивительным ребенком, молчаливая, серьезная, с глазами, которые, казалось, видели насквозь.
Иногда Лариса замечала в дочери что-то неуловимо знакомое – жест, наклон головы, привычку морщить лоб, когда она о чем-то задумывалась. Что-то такое, от чего в груди возникала тупая боль, словно старая рана снова начинала кровоточить. Это случилось дождливым октябрьским вечером.
Лариса забирала пятилетнюю из детского сада. На выходе она столкнулась с высоким мужчиной в дорогом пальто. Пробормотав извинения, она хотела проскользнуть мимо, но мужчина вдруг схватил ее за локоть.
«Лариса? Лариса Снегирева?» Она подняла глаза и оцепенела. Этого человека она видела только на фотографиях в газетных криминальных хрониках, но инстинкт безошибочно опознал в нем своего биологического отца. Те же тяжелые надбровные дуги, тот же разворот плеч, тот же волевой подбородок.
«Павел Савицкий», — представился он, — «твой? Кхм! В общем, я искал тебя. Зачем?» Лариса крепче жала ладошку Аглая. «Я ничего не хочу от вас.
Это твоя дочка?» Взгляд Савицкого смягчился, когда он посмотрел на Аглаю. «Я тут недалеко живу. Может, поговорим?» В элегантной квартире бизнес-класса, где каждая деталь, от тяжелых штор до мраморных статуэток, кричала о деньгах и власти, Лариса чувствовала себя инородным телом…