После выпускного, трое парней н@другались над тихой одноклассницей, над которой издевал#сь все школьные годы…

Кто угодно, но не насильник. Это все, о чем я прошу. Савицкий, не понимающе, переводил взгляд с дочери на Семена и обратно.

Тебе не страшно умирать? — спросил он недоверчиво. Страшно, — честно признался Семен. Но еще страшнее думать, что когда-нибудь в глазах моей дочери появится то же отвращение, которое я вижу каждый день в зеркале.

Высоко над ними ветер трепал обрывок ткани на флагштоке, выцветший, почти истлевший пионерский флаг. Символ времени, когда обещали светлое будущее, не подозревая, какие темные пятна лягут на дорогу к нему. И ты позволишь ей считать тебя мертвым? — тихо спросила Лариса.

Лучшим мертвым героем, чем живым чудовищем, — ответил Семен. Какое-то движение произошло в глазах Савицкого, словно ледяная корка треснула, обнажив что-то глубинное, почти забытое. Он шагнул к Семену, обошел его, примериваясь как охотник к дичи.

Лариса затаила дыхание, готовая броситься на перерез. Михаил, стоявший чуть поодаль, подобрался, готовый к прыжку. Но Савицкий неожиданно достал нож и одним движением перерезал веревки, стягивавшие руки Семена.

«Убирайся! — хрипло произнес он. — И не смей приближаться к моей дочери и моей внучке!» Семен покачнулся, еле удерживаясь на ногах. Недоверчиво поднес руки к лицу, разглядывая следы от веревок, словно не веря в свое освобождение.

«Я не понимаю! — пробормотал он. — Уходи, пока я не передумал!» — процедил Савицкий. Потом обернулся к своим людям.

«Валентин, отвези его обратно в город!» И на этом все. Занавес! Семен, спотыкаясь, сделал несколько шагов, потом остановился напротив Ларисы. «Я не могу просить прощения! — тихо произнес он.

— Но я клянусь, что сделаю все, чтобы искупить! — Если это вообще возможно! — Иди!» Лариса отвела взгляд. «И живи с этим! Как я живу все эти годы!» Когда Семена увели, на танцплощадке остались только Лариса, Михаил и Савицкий. «Почему ты его отпустил? — спросила Лариса, глядя на отца.

— Потому что впервые увидел себя в зеркале, он опустился на бетонную ступеньку, вдруг постаревший и сгорбленный. Мы с ним одинаковые. Разница лишь в том, что он признает свою вину, а я прятал ее за желанием мстить.

— Ты наказывал в нем себя, — тихо произнес Михаил, выступая из тени. Свое прошлое, свое преступление. Классический случай проекции.

Савицкий взглянул на него с усталой усмешкой. «Умный, значит? Психолог, небось?» Он покачал головой. «Может и так.

Может, я хотел убить в нем себя молодого. Того, кто не нашел слов и взял силой. Того, кто сломал жизнь женщине, а потом исчез, не оглядываясь.

И что теперь?» Лариса смотрела на него, не узнавая, словно железный панцирь, десятилетиями сковывавший этого человека, вдруг разом рухнул. «Не знаю, — честно ответил Савицкий. — Впервые по-настоящему не знаю, что дальше.

Ветер поднялся, качая облетевшие макушки сосен. Где-то далеко прогрохотал гром, приближалась гроза. Майская, как тогда.

Но теперь они были другими, все трое, стоящие на пороге нового, неизведанного перекрестка судеб. Май выдался щедрым на тепло и свет. Яблони в сквере, возле нового здания Центра Возрождения, стояли в белой кипене цвета, такой чистой, что глазам становилось больно.

Лариса смотрела на них через широкое окно второго этажа, рассеянно поправляя складки на своем синем платье. Сегодня был особенный день, открытие Центра Помощи женщинам, пережившим насилие. Год минул, как один долгий, тягучий вдох-выдох.

Год, принесший столько перемен, что порой Ларисе казалось, она проживает чью-то чужую жизнь. Утро после ночи в Орленке встретило их проливным дождем. Михаил ввез ее домой, она спала, уткнувшись лицом ему в плечо, так крепко, как не спала уже много лет.

Словно гора упала с ее плеч, словно тысячепудовый камень, который она волокла с восемнадцати лет, вдруг рассыпался в песок. «Мама!» — голос Аглая вернул ее в настоящее. — Там гости приехали, тебя ждут.

Девочка стояла в дверях, тоненькая, длинноногая, вся будто соткана из солнечных лучей и весеннего ветра. За прошедший год она вытянулась и похорошела. В ее глазах больше не было той настороженности, что жила там раньше, словно эхо материнской боли, переданное через невидимую пуповину.

«Иду, родная!» — улыбнулась Лариса. Большой светлый зал постепенно заполнялся людьми. Журналисты, общественные деятели, спонсоры.

Михаил встречал гостей у входа, высокий, подтянутый, в элегантном костюме. Пять месяцев назад они поженились, тихо и без помпы, в кругу самых близких. Аглая несла кольца и так светилась счастьем, что у Ларисы перехватило горло.

«Ты заслуживаешь счастья!» — шептал ей Михаил в ту ночь, когда они наконец остались вдвоем. «Я знаю», — отвечала она. «Теперь знаю».

Павел Савицкий появился в дверях зала. После Орленко они не виделись несколько месяцев. Лариса не знала, куда он пропал, но слышала от общих знакомых, что он отошел от дел, передав бизнес компаньонам, и уехал куда-то в глубинку.

А потом он вернулся, с идеей создать центр помощи, с чертежами, с деньгами. Их отношения оставались хрупкими, как первый лед, но что-то неуловимо менялось, оттаивало. Он по-прежнему не умел просить прощения прямо, но каждый кирпич в стенах этого здания был его безмолвной исповедью…